Неточные совпадения
— Ну, вот тебе постель готова, —
сказала хозяйка. —
Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
— Пока
прощайте! Поручил вам <
сказать> наш общий приятель, что главное дело — спокойствие и присутствие духа.
—
Простите, Павел Иванович, я виноват! —
сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но оставим этот разговор, не будем больше никогда об этом говорить.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не
простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись,
скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам не
скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно
сказать насчет той просьбы.
Скажите сами: имею ли я право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет
простить мерзавцев.
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться
сказать, не охотник до чаю: напиток дорогой, да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам.
Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
— О! это была бы райская жизнь! —
сказал Чичиков, вздохнувши. —
Прощайте, сударыня! — продолжал он, подходя к ручке Маниловой. —
Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы!
—
Скажите этому Чичикову, чтобы он убирался отсюда как можно поскорей, и чем дальше, тем лучше. Его-то уже я бы никогда не
простил.
—
Прощайте, миленькие малютки! —
сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. —
Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
— Афанасий Васильевич! дело, которое вы мне поручаете, —
сказал Хлобуев, — святое дело; но вы вспомните, кому вы его поручаете. Поручить его можно человеку почти святой жизни, который бы и сам уже <умел>
прощать другим.
— Грушницкий! —
сказал я, — еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе
прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; вспомни — мы были когда-то друзьями…
— В самом деле? —
сказал он, ударив себя по лбу. —
Прощай… пойду дожидаться ее у подъезда. — Он схватил фуражку и побежал.
— Благородный молодой человек! —
сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться.
Прощайте.
«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не
сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если можете…
Прощайте…»
Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыбнулась, но мне было не до нее. «
Прощай, Настя», —
сказал я, проходя мимо. Она хотела что-то отвечать, но только вздохнула.
Сожалея и, так
сказать, соболезнуя, я, пожалуй, готов
простить, даже теперь, несмотря на полученные личные оскорбления.
—
Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить «
прощай».
Прощай, Настасья… ах, опять «
прощай»
сказала!..
— До завтра, брат, — с состраданием
сказала Дуня, — пойдемте, маменька…
Прощай, Родя!
— Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И как он говорил с тобою, Дуня! —
сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы прочитать всю ее мысль и уже вполовину утешенная тем, что Дуня же и защищает Родю, а стало быть,
простила его. — Я уверена, что он завтра одумается, — прибавила она, выпытывая до конца.
— Ну, в Америку собираться, да дождя бояться, хе! хе!
прощайте, голубчик, Софья Семеновна! Живите и много живите, вы другим пригодитесь. Кстати… скажите-ка господину Разумихину, что я велел ему кланяться. Так-таки и передайте: Аркадий, дескать, Иванович Свидригайлов кланяется. Да непременно же.
—
Прощай! —
сказал он вдруг и пошел к двери.
— Знаю и
скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, а просто
скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это
сказать тебе, еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это подумал.
Прощай. Руки не давай. Завтра!
— Слушай, — поспешил Раскольников, — я пришел только
сказать, что ты заклад выиграл и что действительно никто не знает, что с ним может случиться. Войти же я не могу: я так слаб, что сейчас упаду. И потому здравствуй и
прощай! А завтра ко мне приходи…
— Я так и знал, что ты выбежишь, —
сказал он. — Воротись к ним и будь с ними… Будь и завтра у них… и всегда… Я… может, приду… если можно.
Прощай!
Тьфу, господи
прости! Пять тысяч раз
Твердит одно и то же!
То Софьи Павловны на свете нет пригоже,
То Софья Павловна больна.
Скажи, тебе понравилась она?
Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?
—
Прощай, наша мать! —
сказали они почти в одно слово, — пусть же тебя хранит Бог от всякого несчастья!
Упал он, наложил руку на свою рану и
сказал, обратившись к товарищам: «
Прощайте, паны-братья, товарищи!
— Ну, так
прощай, —
сказал Тарантьев, опять надевая шляпу.
— Что-о!
Прощай доходы: что генерал-то
сказал, я не договорил.
И она хотела что-то
сказать, но ничего не
сказала, протянула ему руку, но рука, не коснувшись его руки, упала; хотела было также
сказать: «
прощай», но голос у ней на половине слова сорвался и взял фальшивую ноту; лицо исказилось судорогой; она положила руку и голову ему на плечо и зарыдала. У ней как будто вырвали оружие из рук. Умница пропала — явилась просто женщина, беззащитная против горя.
— Ну,
прощай, — заключил Штольц, — так я
скажу Ольге, что летом мы увидим тебя, если не у нас, так в Обломовке. Помни: она не отстанет!
— Как вчера с сухарями… — вдруг вырвалось у ней, и она сама покраснела и Бог знает что дала бы, чтоб не
сказать этого. —
Простите — виновата!.. —
сказала она.
— Что, лень или денег жаль? Эх ты, мешок! —
сказал он. — Ну,
прощай пока…
— Ах, нет, Бог с тобой! — оправдывался Обломов, приходя в себя. — Я не испугался, но удивился; не знаю, почему это поразило меня. Давно ли? Счастлива ли?
скажи, ради Бога. Я чувствую, что ты снял с меня большую тяжесть! Хотя ты уверял меня, что она
простила, но знаешь… я не был покоен! Все грызло меня что-то… Милый Андрей, как я благодарен тебе!
—
Прощайте,
прощайте! —
сказали некоторые.
— Вы хотите, чтоб я не спала всю ночь? — перебила она, удерживая его за руку и сажая на стул. — Хотите уйти, не
сказав, что это… было, что я теперь, что я… буду. Пожалейте, Андрей Иваныч: кто же мне
скажет? Кто накажет меня, если я стою, или… кто
простит? — прибавила она и взглянула на него с такой нежной дружбой, что он бросил шляпу и чуть сам не бросился пред ней на колени.
—
Прощай, старая Обломовка! —
сказал он, оглянувшись в последний раз на окна маленького домика. — Ты отжила свой век!
—
Прощайте, Татьяна Ивановна, —
сказал кучер. — Приходите-ка вечерком.
— Нет, поздно. Ты правду
сказал, — с задумчивым унынием говорила она, — мы зашли далеко, а выхода нет: надо скорей расстаться и замести след прошлого.
Прощай! — сухо, с горечью, прибавила она и, склонив голову, пошла было по дорожке.
— Очень хорошо-с, — отвечал Алексеев. — В самом деле, еще помешаю как-нибудь… А я пойду пока
скажу, чтоб нас не ждали в Екатерингоф.
Прощайте, Илья Ильич.
— Ну,
прощайте, —
сказали все.
—
Прощай, —
сказал чиновник, — я заболтался, что-нибудь понадобится там…
— Знаю, знаю, мой невинный ангел, но это не я говорю, это
скажут люди, свет, и никогда не
простят тебе этого. Пойми, ради Бога, чего я хочу. Я хочу, чтоб ты и в глазах света была чиста и безукоризненна, какова ты в самом деле…
Вот что он
скажет! Это значит идти вперед… И так всю жизнь!
Прощай, поэтический идеал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя, трескотня, жар, шум… когда же пожить? Не лучше ли остаться?
«Не сами… по родителям
Мы так-то…» — братья Губины
Сказали наконец.
И прочие поддакнули:
«Не сами, по родителям!»
А поп
сказал: — Аминь!
Простите, православные!
Не в осужденье ближнего,
А по желанью вашему
Я правду вам
сказал.
Таков почет священнику
В крестьянстве. А помещики…
— Нет, не нужно, —
сказал учитель, укладывая карандаши и рейсфедер в задвижной ящичек, — теперь прекрасно, и вы больше не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, — прибавил он, вставая и продолжая искоса смотреть на турка, — откройте наконец нам ваш секрет, что вы поднесете бабушке? Право, лучше было бы тоже головку.
Прощайте, господа, —
сказал он, взял шляпу, билетик и вышел.
У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые могла причинить им, и просила духовника своего, отца Василья, передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши милости, и просит нас
простить ее, если по глупости своей огорчила кого-нибудь, «но воровкой никогда не была и могу
сказать, что барской ниткой не поживилась». Это было одно качество, которое она ценила в себе.
— Нет, постойте! Вы не должны погубить ее. Постойте, я вам
скажу про себя. Я вышла замуж, и муж обманывал меня; в злобе, ревности я хотела всё бросить, я хотела сама… Но я опомнилась, и кто же? Анна спасла меня. И вот я живу. Дети растут, муж возвращается в семью и чувствует свою неправоту, делается чище, лучше, и я живу… Я
простила, и вы должны
простить!
— Долли, что я могу
сказать?… Одно:
прости,
прости… Вспомни, разве девять лет жизни не могут искупить минуты, минуты…
Только что она
сказала это, она поняла, что, как ни любовно он был теперь расположен к ней, он этого не
простил ей.